Literature 

imagofeminae  winter 2026

Янина Ахх Ахметова  

Русская короткая проза

"Молочные реки"

Янина Ахметова (также известна как Janina Ahh) — писательница, театральный режиссёр и драматург, родилась в Новосибирске. Живёт и работает между Веной, Берлином и другими временными пространствами принадлежности. Её художественная практика находится на пересечении документального театра, литературы и перформативного исследования и основана на биографическом материале, интервью и коллективной памяти. В центре её работ — женский опыт, миграция, материнство и межпоколенческое молчание. Янина Ахметова — лауреат Премии Довлатова за лучший рассказ на русском языке. Её тексты и проекты были представлены на международных театральных площадках и фестивалях. Она пишет на русском, немецком и английском языках.

Молочные реки

Янина Ахметова

Просочившиеся сквозь простыни белые разводы на черном диване, означают вовсе не то, что раньше. Это ее молоко протекает и рисует новую картографию жизнедеятельности. Молочные реки по пыльноватым выцветшим берегам.

Свой дом Лодкина тоже не узнает. Привычные запахи - надсадный душок грустного дурмана и парфюма на выход заменил бодрый аромат новых памперсов, присыпки, детского масла. Мультяшные пеленки занавесили ар брют, в глазах пестрит от желтого, голубого, зеленого. Поверхности, на которых раньше восседали цветы и кораллы, захватили дьявольской механики штуковины - молокоотсос, колбочка - сцеживатель, подогрев для бутылочек. Безобидные зубопрорезыватель, подушечку от газиков или прокладки для сосков только из-за названия выкинуть бы. Лодкина только и делает, что прокладывает, подкладывает, смягчает, присыпает и протирает. Легче от придыханий и подтираний не становится.

На пустышки - Лодкина запаслась ими как единственными понятными объектами в первую очередь - приходящая акушерка смотрит, как на грех. И Глаша тоже. Выплевывает с оскорбленным видом и не затыкается пока не заполнит весь свой рот мягким лодкинским соском. Сосет сосредоточенно с открытыми глазами - перед ней только бесконечная дюна груди. Этот серьезный как северное море глаз в районе собственной подмышки отрезвляет Лодкину - он мудр и исполнен важности.

Насосавшись, Глаша как пиявочка отпадает . Лежит наконец каноническим ангелочком. Пару минут.

Если Лодкина сама не уснула, она закрывается в душе, включает студенческий плейлист и наяривает щеткой по массажным линиям. В остальное время тела своего не чувствует - только распределенную в разной степени тяжесть, которой нужно двигать. Поднимать ее, нести. Сбившиеся слои ваты, изолирующие ее настоящий живот, Лодкина трогает мочалкой. Руками страшно - разве же это я? Это не мое, чужое. Когда живот рос вместе с Глашей внутри было весело - далеко еще они дорастут и не лопнут? Все, приехали… лопнули.

Наголосившись, наревевшись в душе - музыка орет защитной стеной - пару раз выдохнет со стоном, перед тем, как открыть дверь и вместе с паром врываться в новую жизнь. Лодкина рождается из чрева ванной, а за порогом неизвестная среда, в которой она еще не научилась дышать. У нее жабры не подходящие, не материнские. Визг, дым сгоревшей картошки, Лодкин, почему-то показывающий ей утюг. Обратно уже не спрятаться и не закрыться, теперь пережидать до следующего сончаса.

Когда на третий день после родов грудь налилась как у иконы порно, Лодкина фоткалась. Но куда такое выложить? Лицо заревано - пока грудь наполнялась молоком, ее одолевали истерические смех и рыданья. Глаза похожи на мидии, щелочки которых горят изнутри диким блеском. Опухшие губы - вот еще из красивого кроме бюста четвертого размера.

Попросила Лодкина принести темные очки из дома. Трется об него надутыми титьками. Лодкин зарывается между ее волосами и шеей. “От тебя пахнет молоком”. Совсем скоро перестанет быть приятным, когда он так говорит.

У Глаши ротик малюсенький, с пятицентовую монету, но беззубыми своими деснами она как щелкунчик ухватывает сосок. Лодкина взвизгивает, младенец пугается и пищит, рискуя разорвать свои игрушечные легкие. Лодкина придумала грызть край пододеяльника, пока эта миниатюрная акула - недаром бомбы маскируют под запеленутые свертки - раздирает ее плоть.

- Если заснет, вставьте ей в рот палец вот так сбоку - разожмите челюсти, - в роддоме обучает ее медсестра с сектантским блеском в глазах. - Не давайте ребенку висеть без дела. Пусть разрабатывает вам соски. Ничего, что кровоточит.

- У меня ощущение, что фрау Краузе меня отчитывает, - жалуется она другой, ангелоподобной сестре.

- У фрау Краузе семь детей, не обижайтесь на нее, она просто очень устала. Она хорошая женщина, правда. Видите, ваша дочка заворачивает нижнюю губку вовнутрь? Расправляйте ей ротик.

А природа не могла сама позаботиться? Почему у малявки во рту должны ковыряться Лодкина и целая армия теток?

Совершайте лучше это варварство над Лодкиной, разожмите ей челюсти - на ее лице страдальческая маска. Это катастрофа: Лодкина певица. Неделю назад она орала так, что потеряла голос. И хрен с ним - карьера потеряна уже пару лет как. Акула Глаша причмокивает рыбкой-гуппи.

- Я наверное перейду на смесь, - говорит она матери по телефону. Ничего у меня не разрабатывается, вся грудь в синяках, соски в запекшейся крови. Как военный грим.

- В твоих интересах здоровый ребенок. Так обеспечь его иммунитетом. Или вообще никогда себе не будешь принадлежать, - мать умеет отрезвить.

- И то дело! Отчего не пострадать?! В конце концов, когда у меня еще будет третий размер. А вчера еще был четвертый.

- Ну и третий твой скоро спадет. А перестанешь кормить -останутся только сдувшиеся шарики…

- Спасибо мама, умеешь поддержать. - Лодкина вспомнила, почему запретила матери приезжать в Берлин к ее родам.

- Ты не выносишь правду, Настя. Все в своих фантазиях, иллюзиях бесконечных. Оргазмические роды…

- По-ка!

А ведь она действительно верила, что роды будут оргазмическими. Написала отказ от эпидуральной анестезии. Врач посоветовал повременить и не принял документ - иначе ей при всем желании не смогли бы поставить эпидуралку. Теперь она матерая, и доверяет медицине больше, чем природе.

Когда схватки начались, Лодкина танцевала под мантры. Лодкин сначала массировал ей крестец, но быстро скопытился от усталости. Выждала положенные пять часов - по часу- на каждый сантиметр раскрытия - и вызвала скорую. Поездка в холодном вагоне под сирену, скорость машины между ног, пожалуй, и стала самой гармоничной частью процесса - она вдоволь наоралась.

Заявляется в роддом, который выбрала только из-за наличия бассейна.

- Ну, принимайте в водичку!

• Так у вас раскрытие-то всего сантиметр, погуляйте пока…
  

А дальше был трип по описанным у древних адским дорогам - она что-то поняла и про земные тени и про “убояться зла”. Из утробной мясорубки, казалось, может вылезти только фарш. Но нет - настоящий человечек, на время отменивший боль.

Приехали из роддома, Лодкина вышла на балкон. По улице как нарочно демонстрацией идут с вином и цветами, едут на великах в длиннополых шляпах. Дымят марихуаной и пританцовывают. Остановились под лодкинским балконом и целуются. Лодкина хочет спуститься - как объяснить Лодкину и новой маленькой Лодкиной, что ей надо уйти? И свои ноги как уговорить ходить по-людски.

- Эй, возьмите меня с собой!

Вот ведь она - настоящая лодкинская жизнь. Самоубийственное расстояние разделяет их.

Покидает открытое пространство в противоположность космическому кораблю и ложится на диван. Дочкино тельце размером с лодкинское лицо. Необыкновенная. Медленно дирижирует нано-ручками, трогает воздух. Что она там видит? Куда ты смотришь, пришелец? Научи меня, покажи! Глаша, не отводя взгляд из никуда, ручонкой проводит по лодкинской шее.

В беременность Лодкина избегала мамские компашки, гуляла сольно. Ледоколом, работающем на веселящем газе она двигалась по красивым бульварам, а ей улыбались.

Теперь улыбаются Глаше, но той пофиг. Она мявкает и хочет повиснуть на груди. Лодкина сканирует взгляды, вылавливает сочувственные и не знает, как их утилизировать. Где контейнер для радиоактивных отходов.

Да-да, ну конечно это я! Просто не беременная. И хорошо, что не узнали. Мы, русские, считаем, это к богатству.

Нужно поддержать себя, свою новую роль. И вот она уже рисует простигосподи мандалы на сессии против материнского выгорания. Ау, я заземляюсь! Это кафе в огороде. Сливайся с природой, Лодкина! Сын арт-терапевтки Стаси посыпает песком выгоревший самосвал. Глаша кряхтит и причмокивает в коляске, укрытая кустами лебеды. Рисовать у Лодкиной с детского сада выходило плохо, материнство таланта не прибавило. Стася находит ее линии “разрушительными”, но “надо вырисоваться” - тогда и на Лодкину снизойдет гармония.

Индюком подпрыгивая между грядками показался бодрый здоровяк. Пупс-великан лет пятидесяти. На нем в майка-сеточка из арсенала восточных гопников и шелковый шарфик с бахромой. Загляделся на Лодкину и растекся улыбочкой визиря из иллюстраций к “Тысяче и одной ночи”. Лодкина отворачивается - что за нах?, а визирь чешет прямо к их столу и приветствует Стасю фальшивым поцелуем в щеку.

Смуглый, бравый, он как будто из мультика выскочил со своими круглыми глазищами. Это Наджми, стасин коллега- психоаналитик.

- Вы какой метод проповедуете?

- Глубокий и проникновенный, - что-то в этом духе. Лодкинского немецкого не хватает, чтобы расспросить его подробнее. И заморачиваться в ее планы не входит.

Тут вопит Глаша, и, приложившись к груди, заводит свою обеденную мычалку.

- Наверное, так вкусно… - блеет дядька

Вообще-то Лодкина прикрыла платком момент соединения Глаши с грудью. Но этот хрен пялит во все глаза.

- Не знаю. У Глаши надо спросить.

Глаша оторвалась от груди и повернула мордочку к дядьке. Она явно хвасталась.

- Ах, сразу видно, у тебя сын! Благословенный мальчик…

- У меня благословенная дочь. - Глаша в подтверждение запела песенку маленького броненосца - бруммм-брумбрум. Стасин сын стал подпевать, и дядька присоединился.

Глаша дрыгает ногами в воздухе, Наджми приплясывает, мальчик тянет его за шорты.

Впрыск маскулинности в атмосферу не представлялся опасным. Лодкиной надоело обсуждать прозрения Стаси. Она жаждет отчаянного веселья, а дядька так славно забавит малышей. И вот она сама будто на качелях, запрокинув голову вниз - ухахатывается беззаботно! - заглушая законный на этой территории детский смех. Кайфует от освобождения собственного звука и не может остановиться.

Хоба! - на желтом лодкинском платье разом нарисовалась мягкая теплая лужица и струйкой побежала вниз к животу. Как непрошеные слезы.

- Это что? Неужели молочко? - шары у дядьки вылезают из орбит и рот открывается как у имбецила.

- Наверное соски у тебя уже слишком пористые - ничего не держат, - объясняет всезнайка Стася.

- Молочная железа как цветок, - мычит из своей прострации дядька. - Чудо природы…Нектар.

- Кажется, мне пора.

Лодкина прикрывается Глашей. Та недовольно пищит, пока мать пытается левой рукой вытолкать коляску на дорожку.

Дядька вскакивает:

-Вы расстроились? Это же шутки. Глупые шутки, в самом деле!…

- Отстаньте уже! Не надо мне помогать.

А в сущности, что произошло? Дома Лодкину настигает осознание, что она разучилась общаться и превратилась в обиженку. Сейчас ей зверски хочется ответить остроумно. И ведь она всегда любила обсуждать свои “боеголовки наслаждения”. Соседка по парте дразнила - вечно ты пялишься на свои пупырыши. Не такие уж они и пупырыши, скорее помидорины.

Лодкина придумывала им имена: правая Ребекка, левая, у которой пипочка была чуть больше - Кассандра. Мельпомена и Мессалина. Волга и Кама. Все слова, которые в двенадцать лет кажутся красивыми и обещают счастье.

Взрослая Лодкина ввинчивается в арбуз ложкой и обливается прохладным сладким соком. Прорезает ложкой воздух со словами:

Мои соски пористые?!

Зато вкусные!

Это млечный путь!

У тебя нечего зачерпнуть!

Почерпнуть. Испить.

А я вот так!

И так хренану!

Ее скромную ложечную вакханалию прервал робкий писк входящего сообщения. “Стася дала мне твой номер. Сказала, ты певица. Мечтаю проинтервьюировать тебя для моего журнала “Фамм фантазм”. Позвольте! Посмотрите, там много интересных берлинских женщин засветилось”.

Среди интересных берлинских художниц оказалась парочка знакомых. Она их недолюбливала. Особенно ту женщину из Тайваня, которая делала сакральный порошок из своих менструаций. И американку, которая утверждала, что ее сексворк равно артворк, тоже не любила. Завидовала.

Лодкина забыла, что такое секс, арт и ворк. Лодкина - скучная певица. Консервативная стесняшка. Подушка между ног у Лодкиной не для стимуляции, а чтобы облегчить давление на поясницу в вечном положении “на боку”. Все не на месте, особенно тазовые кости.

Еще пять подушек нужно ей.

Под голову две подушки

под локоть

под ноутбук, чтобы экран был параллелен лицу

и еще подушечка - поддерживать спинку Глаше

создавать иллюзию кокона.

Лодкина устраивает тарелку с курагой на диванный подлокотник. Прежде, чем лечь, по привычке из последнего триместра беременности, сходила помочиться. И еще пару раз пришлось вставать. Заварить зеленый чай. В чай захотелось молока. Курагу вкусно с шоколадом и миндалем. Подлить чайку погорячее. Наверняка также делала бабушка, когда возлежала со своими младенцами. Хотя молоко подливала не для вкуса, а для лактации.

Сериалы все как-будто про пришельцев - откуда эти беззаботные люди, рассуждающие, кого трахнуть, во что нарядиться и где поужинать?! Почему не снимут про спасшую вселенную кормящую мать? Кстати! Вот прямо сейчас она возьмет и пожертвует излишки своего замороженного молока.

Пакеты с желтоватыми глыбинами с трудом помещаются в морозилку. Ни разу не воспользовалась этими запасами, не разогревала и вряд ли придется - молока хватает в дойках. Не оскорбляй собственную грудь - титечках! Блин, собиралась же добавлять их в ванночку при купании, как советовала акушерка. Принимайте ванны Клеопатры - и вы, и дочурка. Так и назовет Лодкина свой арт-секс-ворк-проект как только превратится обратно в человека.

В мире прагматичного немецкого ибэй это наверняка должно звучать как Spende Brustmilch. Selbstabholung. Лодкина регистрирует объявление и ликует от собственной практичности. Все в дело, все на пользу! Некоторые не жалеют времени, чтобы запасные мешки для пылесоса продать. Лодкиной также встретились предложения приобрести канцелярские резинки, остатки цемента, шарик в виде цифры четыре и множество шерстяной одежды на штопку. Долой энтропию! И ценнейший продукт - грудное молоко не будет в ней участвовать. В больнице, где с ней проводили беседу о пользе вскармливания, излишками молока не заинтересовались. Слишком хлопотно тестировать этот продукт. Посоветовали передать детенышам обезьянок в зоопарк.

Экран телефона вспыхивает татуированной сатанинской рожей и сообщением “Я приду к тебе. Дай адрес”. Сатана не дожидается ответа и тут же звонит.

Бляяя! Она блокирует сатану, стирает его мерзость и прячет под локтевую подушку. Не экранируй на ребенка, тварь!

Включает прикроватную лампу. Глаша причмокивает во сне.

Прости мать свою, дуру.

Подышать.

Попить.

Отлить.

Возвращается к ноутбуку - почтовый ящик на ибэйкляйнанцайге переполнен именами Торстен, Хайнрих, Клеменс, Тобиас, Симон.

Буду бесконечно ласкать твою грудь!

Ты мать-одиночка?

Я хочу отведать твоего молочка!

Только молоко, или кровь тоже?

Сойдет морок, если услышать нормальный человеческий голос?

Лодкину про эту лажу не расскажешь - она и так видит перед глазами его ухмылку: “Ну что же, в твоем репертуаре, Настенька! Ты бы еще сисяндры свои сфоткала для иллюстрации”.

Муж в командировке. Так до сих пор можно называть скетчи про ее приключения.

Она звонит Анди, проходящему по категории “безопасный друг-гей”.

- Мадам устроилась работать статуей в Парк Сансусси? Бьют фонтанчики? - Анди не может успокоиться с тех пор, как увидел струйки, дернувшиеся из лодкинской груди как из дырочки в шланге.

- Лучше! Сансусси сам идет к нам, - давно собиралась расфрендиться с этой самодовольностью.

- Слушай, матушка, я весь в непотребствах, давай утром побазарим.

- Если оно наступит. Если день сурка отменят. Если я не застряла во дне вчерашнем. Если.

Утром Лодкина выгрузила пакеты из морозильника. Чем-то они напоминали телят: столпились в заснеженном чреве и безмолвно, безропотно выражали готовность. Вынесла их во двор и выложила ледяшки на цветочные клумбы. Ведьмин огород нарождается. Вон плацента закопана под цветущей яблоней. Какими своими соками еще полить серую берлинскую землю, чтобы она “хорошо родила”? С Лодкиным они просеивали почву от осколков, удобряли ее гранулированными навозом, но неистребимая цементная пыль не желала смягчаться и менять цвет. Из сортовых цветочных клубней прорастали хилые мутанты и их сразу в кружева пожирали мерзкие серого цвета жуки.

Зато Лодкиной выписан приз за достижения в области фертильности, она сговорчивей Берлина. Глаша лежала в переноске как в корзине с лентами - такие подарки супермаркеты разыгрывали на восьмое марта в городе, породившем Лодкину.

Когда Лодкина впервые увидела на своем платье пятно в районе груди, она не расшифровала приветствие будущих молочных рек. Подумала на свою неловкость, на капнувший соус, на парфюм. А ведь была уже на восьмом месяце. Сидела в рестике яхт-клуба с Лодкиным и его понтовитым другом, пялилась на озеро. Партнер похвалил ее шляпку. Теперь мысленно назовет свиньей.

- Сииии-сиииии. Тииии-тииии, - тянет-напевает она, укачивая Глашу. - Вкусные у мамы титьки. То есть титеньки. Не надо грубостей. - и с Глашей разговаривает, и себя пытается угомонить. - Мягкие пуховые титечки у ней… - эту песню она слышала на Масленице в детстве и ждала, когда про нее саму так скажут.

- Чего ты вертишься, прыщики свои рассматриваешь, не наросло еще - дразнил отчим. Лодкина отвечала хорошо отрепетированным взглядом, которым собиралась прожигать врагов. Ее набухшие тайные ягоды страшно радовали. Чтобы дать им место она круглый год носила под одеждой верх от раздельного купальника. Папа достал по блату и прислал в подарок на день рождения.

Бывают мясные коровы, бывают молочные.

Бывают золотые, которым поклоняются.

Бывают для бойни.

Интервью она предложила провести в парке. Пупс пришел в шляпе с пером.

- Хорошо тут, есть простор фантазии…
Глаша, мы плывем с тобой на молочных облаках. Купаемся на белых волнах твоей мамы. Экстатично прыгаем по облачкам, от наслаждения мурлыкаем, а молоко нас заливает…

- Что с тобой?

- Не волнуйся, это просто групповой транс.

- Мне совсем не нравится.

- Ты знаешь, я когда увидел тебя, сразу почувствовал: ты та женщина, которую я искал.

- Эээ…

- Именно к тебе я могу обратиться со своей самой заветной просьбой.

- Оу

- Давно мечтаю попробовать грудное молоко!

- Ты с какой стати вообще мне такое говоришь? Я тебя вижу второй раз в жизни.

- Потому что ты мать.

• А что, истекать молоком - это как блять… отлить? Берите - не жалко!
• А куда оно бежит, твое молоко? Зачем? Куда ты бежишь?

Лодкина бежит с Глашей из парка. Молоко преобразованное из ее крови внутригрудным цветком бежит и бежит, и в этой реке пусть утонут и напьются. Только бы не пересыхала.